«Нас перестали держать за скотину»
Автор: Сергей Маркелов
Бывшие заключенные, адвокаты и члены НКО об условиях содержания в карельских колониях и доступе к информации
«Нас перестали держать за скотину»
Автор: Сергей Маркелов
Бывшие заключенные, адвокаты и члены НКО об условиях содержания в карельских колониях и доступе к информации
Пытки в карельских колониях перестали быть тайной — благодаря гражданскому активисту Ильдару Дадину рассказы об избиениях просочились на свободу. К осужденным приезжают общественники, адвокаты. Но в закрытой зоне все еще нелегко получить доступ к информации. Бывшие заключенные рассказали корреспонденту «7х7», что происходит за колючей проволокой и могут ли люди бороться там за свои права.
Исправительная колония №9
На зоне я был дважды: в первый раз снимал репортаж о конкурсе снежных скульптур в колонии № 9, во второй раз члены Общественной палаты России смотрели, как зеки пекут хлеб в белых халатах, молятся и дистанционно получают высшее образование.
На карельских телеканалах немало сюжетов с заголовками «Сидельцев „девятки" на молитву сзывает колокол», «В Карелии осужденные сдают кровь для базы данных» и подобных. Я и сам снимал такие не раз. Но подобные истории с настоящей жизнью в колонии имеют мало общего. Об избиениях, пытках и нарушениях прав на камеру, как правило, не говорят.
Блог-экспедиция Zona
В мае 2017 года в Петрозаводск с блог-экспедицией Zona приехали журналисты из Ростова-на-Дону, Томска, Новосибирска и Республики Адыгея. Несколько дней они собирали информацию в Петрозаводске, затем отправились в Сегежу и Надвоицы.

Оказалось, из города можно и не уезжать, чтобы узнать о жизни за колючей проволокой: найти бывших заключенных несложно. Об избиениях как со стороны администрации, так и со стороны заключенных-активистов они рассказывают буднично.

Карта исправительных учреждений Карелии
часть 1
«Там надо плавать, как щука»
Иван был на зоне лет десять назад. Его обвинили в убийстве, через полтора года оправдали. У него были судимости и до обвинения в убийстве. Мы не раз встречались с Иваном раньше, но о его прошлом я не знал.

Алексей [имя изменено] освободился в 2016 году. В колонии он был дважды. На улице угощает меня дорогими сигаретами — говорит, нашел хорошую работу. Называть свое имя опасается — Алексей вышел по УДО и боится последствий.
— Две недели в ШИЗО, и выходишь, как Алина Кабаева — на шпагат садят сразу, — говорит Алексей и смеется.
Так он шутит про избиения: кажется, что физическое насилие в колониях стало такой же нормой, как когда-то дедовщина в армии. Мы заходим в одно из петрозаводских кафе. Алексей разворачивает справку об освобождении. Это длинный и узкий кусок бумаги со статьями, данными заключенного и сроком отбывания наказания.

«7х7
— Мне говорили, что в колонии разрешают жаловаться только по своему уголовному делу. А на администрацию, на условия содержания бесполезно. Так ли это?
Алексей:
Если обжалуешь что-то по своему делу, разрешат. Если жалуешься на администрацию... Кидаешь ведь письмо в почтовый ящик, а из почтового ящика забирает администрация. Она почту читает и решает. Бывали случаи [что жалобу удавалось передать], я не знаю, как, может, через адвоката: приехал адвокат, мы в комнате сидим вдвоем, я могу написать, передать ему жалобу. Лет 10 назад мог, сейчас писать не разрешают.
Иван:
Если ты пишешь что-то против администрации, то шкуру снимут.
Алексей:
По закону-то положено писать, если что-то не устраивает, а уйти-то письмо не уйдет никуда. Приезжают комиссии всякие-разные, по правам человека, сидят 200 человек [заключенных] в пэвээрке [комната политико-воспитательной работы], все встали, у них спрашивают: «Есть вопросы?». У них вопросов миллион, у каждого, а скажут: «Нет, нету». Каждый знает: я сейчас вопрос задам, они уйдут, а меня сразу на вахту — и на 15 суток. Когда комиссия приезжает, как будто нет зеков. Даже жилая зона прячется, кто на промке [промышленная зона] работает, их тоже прячут.
Иван:
Даже если начальник приезжает, Терех [Александр Терех, начальник управления федеральной службы исполнения наказаний по Республике Карелия]. Вот он идет по колонии, никого нет. Зайдет в отряд, весь отряд в небольшую комнатушку загоняют, все сидят на лавке, телевизор выключен, духота. Он ходит целый день по колонии, и все сидят целый день. Не выйти ни в туалет, ни покурить, ни поесть.
Алексей:
Прав нет. Там лучше такой быть золотой серединой. Не ругаться с ними, терпеть. Лучше потерпеть, менты и зеки остынут, и все. А как начнешь с ними ругаться, будешь сидеть от звонка до звонка, и еще здоровье заберут, будешь ходить вечно побитый. Будут бить тебя, и никто не узнает. Если у тебя родственников вообще нет, хоть что с тобой сделай. Родственники могут начать писать, приезжать, они будут бояться. А так, приезжают врачи с проверкой, при мне были случаи, что зеков уводили, прятали в ШИЗО, их там немного, человек 10–15 сидят, кто избиты, кто не хочет там жить по их закону.
Об избиениях и нарушении прав заключенных можно узнать из рассказов и писем на сайтах «Территория пыток», Gulagu.net, «Свобода — это рай» и др. Много и подробно об условиях содержания в карельских колониях рассказали и мои собеседники.
Первые дни
Алексей: В карантин тебя заводят [первое место, куда попадает вновь прибывший заключенный], сначала переодевают, постригают, моют. Там человек десять. Стоишь на первом этаже, спускаются активисты [осужденные, приближенные к администрации и отвечающие за порядок в отряде] по сто килограмм, массы такие, на спорте уже пять лет. Сумки твои, трусы, носки-шампуни — все сразу куда-то улетает. Бьют полчаса-час. Могут весь день бить. И потом две недели уборки, учишь доклады, как правильно докладывать, устав. Через две недели, если ты хорошо себя вел, тебя распределяют в отряд. В отряд приходишь, там тоже чуть-чуть побьют.
Этап
Иван: В пять утра тебя, что называется, «заказали». Выдернули из камеры, где ты живешь. Спустили в подвал, обыскали все твои вещи. Закрыли в боксе метр на метр. Ты, если на лавочку сел, дверь упирается в колени. Там нет ни воды, ни туалета. Ты можешь там сидеть сутки. Стены бетонные. Когда тебя оттуда заберут? Там, если ты даже покуришь, воздух закончится. Потом тебя везут. Когда меня везли в Санкт-Петербург, меня в Петрозаводске погрузили, привезли сначала на Газы, там немножко подержали, потом колония, не помню строгий или общий [режим] на Яблоньку, потом мы заехали в Кресты — по всему Санкт-Петербургу ты в автозаке, тебе никуда не сходить, ни по-большому, ни по-маленькому. Это день, день сидишь, еды нет. На этом этапе еды нет, пока тебя не привезут.

Алексей: Из Питера если идет этап, дают сухой паек — галеты. И каша. Ни покурить, ничего.

Иван: Я в свое время проехал от города Сегежи до города Костромы. Даже было такое. В администрации, например, тебя могли поставить «на колеса». То есть ты половину своего срока мог ездить с тюрьмы на тюрьму. Ты приехал, тебя раздели догола, все твои вещи тряханули, ты их только собрал — тебя завтра опять на этап, опять тебя обыскали, сумку твою перевернули. Через трое суток ты поехал в другую тюрьму. Опять вывернули, у тебя нет ни посылок, ни свиданок, ничего — ты на этапе. Когда человек находится в колонии, он обжил свой быт, у него лежат деньги на лицевом счету, он знает, что в четверг магазин, он пошел. Если человека переводят в другую колонию, тот же его лицевой счет будет за ним ехать около года [в действительности несколько месяцев]. Если человека везут, личное дело едет с ним. Ты в «столыпин» — личное дело в «столыпин». Тебя в автозак — личное дело в автозак. А те же денежные средства — они где-то там.

Алексей: В Сегеже, взять «семерку» [ИК-7]. Когда в бухгалтерии деньги, а у тебя их нет. Только через две недели они приходят в магазин. На две недели они «зависают». То есть от бухгалтерии, которая находится в двухстах метрах в колонии, и магазин тут же в колонии, [деньги] могут идти к тебе две недели. Меня из Петрозаводска, с Герцена, этапом привезли в Сегежу, на тюрьму. Сегодня я иду на свидание, мама привезла пакет колбасы, пакет сала и сигарет пакет (на Герцена пускают колбасу сырокопченую и сало вакуумное). Я вечером уезжаю, беру с собой этот пакет, еду туда этапом. Вечером уехал, утром в Сегеже, на тюрьме. И там в тюрьму не пускают колбасу и сало, выкинули все. Сигареты пустили, а это все нельзя. Говорят: «Ешь». Вот сколько ребята съели сала… Говорим, дайте хоть ножик сало порезать. Ничего не дали. Что смогли съесть, колбасу с салом... А это же сало…
Психиатрическая больница
Иван: Мне довелось побывать в психиатрической больнице, я отсюда был направлен следователем в Санкт-Петербург. Там ты находишься 28 дней. Как только ты переступил порог, тебя силой заставляют подписать бумагу. Там перечень, почти лист А4, с медицинскими терминами тебе непонятными. Всех заставляют подписывать. Что к тебе может применяться, в принципе, все, что у них там есть. Все лекарства, все спецсредства. Туда никого не пускают — ни адвокатов, ни родителей. Помещение настолько закрытого типа, что туда попасть нереально. Туда может приехать только адвокат, если даст разрешение следователь. А если тебя следователь туда направляет, он может на твоем личном деле написать карандашом определенный термин. И вот когда я приехал, у меня мерили температуру. У меня температура 38 с чем-то. Я попросил таблетку на следующий день, потому что у меня болела голова. Меня вывели из одной камеры, завели в другую, там металлическая кровать, она забетонирована. Ее не шевельнуть. Один наручник на одну руку, на вторую, на ноги — тебя как Иисуса Христа пристегивают. И просто били. Там такое большое окошко, глазок назовем его, я просто подошел, попросил позвать доктора. Я не сказал ни грубого слова, ничего. Когда меня побили, завели обратно в камеру, вся спина была черная, как куртка кожаная. И там раз в неделю идет обход: главврач и за ним вся эта свита. Там тебя переодевают. Я куртку снял, повернулся к нему спиной, на что врач сказал: «Сделайте ему йодную сеточку». Мне сделали йодную сеточку, и все. Вечером всех выводят из камеры, идет медсестра, с ней люди в форме, и всех заставляют пить такие мензурки пластмассовые: зеленая жидкость и видны крошки таблеток. Всех заставляют пить обязательно. Ты ее выпиваешь, успеваешь сделать несколько шагов до кровати, у тебя начинается дурман, и ты просто куда-то провалился, улетел, и все.

Опять обход был, я пошел к врачу: «Можете вызвать меня по личному?». Я сослался, что у меня болит желудок, после этого у меня была страшная изжога. Мне вот эту вот мензурку отменили. Я трое суток не мог спать. Просто глаза не закрываются, и все. Что там дают? Это был 2006 год.
После освобождения
Иван: Меня обвиняли по статье 105 часть 2 («Убийство»), это от 8 до 20 [лет] либо пожизненное. Меня обвиняли, что я убил двоих людей. Я отсидел, прошел все эти круги ада, я оправдан. И я обращаюсь в суд о взыскании расходов и реабилитации. Суд выносит постановление: 300 тысяч рублей. 15 месяцев и 10 дней под стражей. Я разделили эти 300 тысяч на 15 месяцев и 10 дней и получил 648 рублей в сутки. Если бы мне не удалось доказать, что я невиновен, я бы получил минимум 20 лет. Одно дело, когда человека задержали за мешок картошки, когда статья идет от нуля до двух, продержали и оправдали, а когда тебе могут дать 20 лет и твоя жизнь на волоске висит... Я даже суду предоставлял бумаги, что я пытался трудоустроиться, а мне давали отказ. Там было четко — приходишь на работу, у тебя спрашивают: «Ранее судим?». Я говорю: «Судим не был, была у меня такая история». Отказ. Я все это предоставил суду. Это во внимание вообще не берется.

Алексей: Глупый был, деньги, деньги, надо было денег, опять затянуло меня, попал. Тем более, уже был, сразу дали прописку. [После первого раза] не исправила меня, вообще не исправила, даже ухудшила [зона]. Даже сейчас после второго раза уже родственники не так [относятся]. А чего бояться? Я не знаю, почему так? Брат еще пытался как-то понять. А друзья, с кем я раньше общался, одноклассники, как-то отошли. Созваниваемся только. Может, потому, что просто выросли. А исправить она не исправила меня.

Я [в колонии] окончил 11-й класс, [на воле] не успел. ЕГЭ только не успел сдать, уже [после освобождения] сдавал. Не, если желание есть, там учат. Если хочешь работать, можно работать, зарабатывать, лишь бы было желание. Там некоторые работают, даже деньги домой отправляют. Лучше работать. Все эти бараки, тяжело по режиму жить. А так, ушел, работаешь, не замечаешь всей этой движухи. Вечером пришел, помылся, лег спать. И срок быстрее пролетает, и веселее. Я через два дня [после освобождения] пошел работать. Надо сразу идти работать, а то закусит. Многие выходят, начинают пить, веселиться, отдыхать. Я так за три года [на зоне] наотдыхался, пошел сразу работать.

Иван: Человек, когда освобождается, его до вокзала проводили, дальше хоть что с тобой произойдет. Тебе дают ровно-ровно на билет. <…> Я, когда последний раз отбывал наказание, с меня сняли серебряный крестик, один в один [показывает на свой нательный крест]. Когда драгоценности снимают, дают тебе квитанцию на руки. Вот у меня квитанция есть, я обратился в колонию — крестика нет. Так как статья 105 часть 2, у них уже мышление идет, что этот крестик, в принципе, уже никогда не пригодится. И распоряжаются этими вещами. Квитанция есть, а крестика нет. Где он? Господь бог разберется.
Туберкулез
Иван: Также могут легко привить туберкулез. Это делается элементарно. Тебя садят в ШИЗО, к тебе садят человека с открытой формой туберкулеза, и все. Потом даже могут поменять (не помню, раз в полгода или год, делают флюорографию всем обязательно), просто взяли на твоей флюорограмме написали любую фамилию настоящего туберкулезника, и ты будешь направлен в «четверку» на Онду, и там по-любому тебе привьют туберкулез. Там все кругом в туберкулезе. Доказать это, как там требуют бумажки, невозможно. Это есть, всегда было, и я думаю, будет очень долго.
«Да, там 1930-е годы»
Алексей: Я жил по режиму, чисто для себя, для здоровья. А так, нервы просто срывает, актив особенно. Раньше были такие линейщики, их запретили. Они остались, просто их называют «пожарники» теперь. Сидит зек такой же, как я, но он может тебе два часа дать, может послать меня. Ты можешь его избить, менты прибегут, и ты будешь виноват при любом раскладе.

Иван: В 30-е годы понятия были хоть какие-то. Раньше зек зека никогда не обидит. Если зек что-то украл, это называется «скрысил», с него получат. А сейчас сделали: я активист, пришел новенький, и я могу забрать у него все. И это нормально. Раньше за такое минимум сломали бы руки.

Алексей: Там на тебя руку поднять у любого мента особого труда не составит. Просто заходишь, идет он пьяный или с бодуна, ты у него просто хочешь спросить что-то, его обязанность ответить, а он может тебя послать, посадить тебя в карцер на пару часиков. Что ему в голову придет, то он и сделает. Без разницы, любой. Там надо плавать, как щука.

Иван: На Герцена, например, мама принесла сигареты, их берут и режут на три части, чтобы тебе не приносили сигареты, а ложили деньги на лицевой счет, а ты уже покупал там, внутри.

Алексей: Еда получше стала. Я сравниваю с 2006-го по 2010-й, а сейчас, с 13-го по 16-й год: котлеты, пюре, суп нормальный. Как будто лучше стало. Даже одежда: куртка с мехом утепленная, штаны утепленные, ботинки, свитер. Салатики дают. Не, нормально кормят. Сало копченое дают. Я вспоминаю, раньше была вода с капустой, с помидорами зелеными, а сейчас нормально кормят.
часть 2
Засланец Евросоюза
Колония № 9 под Петрозаводском образцово-показательная. Туда возят комиссии, туда водят журналистов, оттуда не приходит плохих вестей. Другое дело — исправительная колония общего режима № 7 в Сегеже. О ней узнала вся страна, когда на «семерку» перевели Михаила Ходорковского. Затем «семерка» прогремела, когда туда попал активист Ильдар Дадин, приговоренный к трем годам колонии общего режима. В октябре 2016 года его отправили в ШИЗО без объяснения причин. Первого ноября «Медуза» опубликовала письмо Дадина о пытках. Два дня спустя к воротам исправительного учреждения пытались проехать журналисты — внутрь смогли попасть только государственные СМИ. Комиссию совета по правам человека при президенте РФ в феврале 2017 года в колонию тоже не пустили.

К Дадину приезжал и член карельской ОНК Сергей Раецкий. Он начинал общественную деятельность с зоозащиты, занимался экологией, потом перескочил, как он выражается, с животных на homo sapiens:
«Смысл защищать животных, если с людьми так обращаются?»
Сергей работает сварщиком. Членство в ОНК — его хобби и необходимая социальная нагрузка.
Сергей Раецкий (второй справа) на встрече с участниками блог-экспедиции Zona
— По большому счету, один я сделать ничего не могу. Вначале меня всячески зондировали: как ты относишься к тому, к этому? А потом меня позвали от ОНК на международный семинар в Сербии — мы ходили по сербским тюрьмам. Это было от Евросоюза. Обмен опытом. [После семинара мне] многократно было сказано, если организовывались какие-то семинары правозащитные, действительно правозащитные, а не для галочки: вот ты у нас как засланец Евросоюза, иди поучаствуй. Соответственно, ко мне сформировалось такое отношение.

Я вначале пробовал активно участвовать в ОНК, созванивался с председателем, ходил в офис ОНК, пытался договориться: «Давайте я схожу, у меня есть время уйти с работы, договориться». В основном мне отвечали: «Хорошо, хорошо, у тебя есть желание, мы сейчас спросим, у кого какое время есть, договоримся и тебе позвоним». Я через неделю звоню, мне говорят: «Мы уже договорились и сходили». Я говорю: «Давайте на следующей неделе, может еще в другое место сходим?». Мне говорят: «Хорошо, хорошо, мы спросим, у кого какое время есть, договоримся и тебе позвоним». Звоню через неделю: «А мы уже сходили». В колонию или куда еще. И так много раз. Либо находились причины: «Для двоих достаточно», — и так далее. Говорить напрямую, что меня не хотят видеть, такого не было.

В целом дружелюбное отношение, уважительно все, но практически никуда меня не берут, особенно если действительно колония. Мне просто пара никогда не находилась.

Сергей Раецкий
член Общественной наблюдательной комиссии Карелии
Примечание: Член ОНК может по своему удостоверению проходить в колонию вдвоем, с другим членом ОНК
— Раза четыре или пять удавалось пройти в колонию. В основном: «Посмотрите налево, посмотрите направо». Кроме посещения Дадина. Посещение было такое: председатель с еще одним членом ОНК поехали рано утром. А мы поехали уже где-то в 10–11. Когда мы приехали, там уже с ним [с Дадиным] два или три часа велась беседа, и буквально через полчаса, как мы пообщались, у него случился приступ. На этом закончилось. Дальше я попросил провести меня хотя бы по колонии, поскольку в Сегеже я не был в колонии. Прошлись по паре отрядов, и все. Пока я ехал, еще до, мы ехали с помощником нашего омбудсмена. С разными людьми я встречался на пути, все наши члены ОНК в один голос говорили: «Да он [Дадин] симулирует». От начала до конца. И до встречи с ним, и после.
Основные проблемы: |
Мнение Сергея Раецкого
Записывающие устройства
«Мы не проносим диктофоны, и это проблема — с проносом записывающей аппаратуры. Это не запрещено… В теории можно, а на практике это такие проблемы, что ты просто там застрянешь на сутки, и все. Отправят к руководству, а руководство не разрешит».
Состав ОНК
«Сейчас я пришел к тому, что при текущем составе ОНК в одиночку сделать фактически ничего не возможно. Препоны встречаются на всех уровнях: игнорирование, замалчивание и все прочее. Я жду, сегодня как раз началась ротация, через три месяца будет смена ОНК. Если придет хотя бы второй человек, будут два человека, которые смогут самостоятельно посещать колонии».
Письма
«Приезжала выездная сессия СПЧ, выступали заключенные, они говорят: либо их письма не выпускают, либо берут, чтобы отослать, потом говорят „Давай ты их заберешь, а то тебе плохо будет"».
Сергей Раецкий говорит, что не встречал заключенных, которые бы жаловались на пытки. В основном жалуются на здоровье: неоказание или недостаточное оказание помощи. Просят помочь больные СПИДом и туберкулезом.

Сегодняшний состав ОНК, по словам Раевского, нельзя назвать плохим или зависящим от УФСИН, однако председатель ОНК Александр Рузанов имеет хорошие связи в системе исполнения наказаний, и какие-то проблемы общественники действительно решают — достаточно телефонного звонка.
— Он может позвонить, пообщаться, сказать: «У вас тут косяк, исправьте». И я предполагаю, что чаще исполняется. Вопрос — насколько и что конкретно.
Если в новый созыв ОНК попадет как можно больше новых людей, у правозащитников появится больше возможностей.
часть 3
«К нам стали относиться хотя бы как к людям»
В карельские зоны часто приезжают юристы, их права тоже нарушают — не отвечают на запросы, предоставляют маленькие душные помещения, требуют документы, которые не должны требовать, и тому подобное.
— То, что у нас отбывал наказание Ходорковский, многое объясняет. То, что доверили наказание такого лица, — это характеризует наш регион как место, где действительно соблюдается закон, но не перегибается ли палка?
Главная проблема для защитников заключенных при посещении заключенных в Карелии — это большой «правовой пробел», считает адвокат Наталия Чернова. Процедура посещения не регламентирована. Есть только общие правила в уголовно-исполнительном кодексе, а где и как должны адвокату предоставить свидание с заключенным, нигде не написано.

За последнее время колонии в Карелии сильно изменились, говорит Чернова: на «семерке», например, все стало строже после приезда Ходорковского. Десять лет назад там не было даже специальной комнаты для адвокатов. Сейчас — закрытое небольшое помещение, видеонаблюдение, доверителям запрещают что-либо писать во время встречи с адвокатами.
— Да, мы знаем общую административную ответственность — нельзя проносить то-то и то-то, это понятно. Но мы не знаем в полной мере своих прав, есть определенные пробелы. Очень удобно со стороны администрации высказывать — это режимный объект. У них есть внутренние инструкции, к которым мы доступа не имеем. И зачастую они руководствуются не общепризнанными нормами права, уголовно-исполнительного кодекса и прочего, а в первую очередь подотчетны своим инструкциям. Как в такой ситуации отстаивать свои права, которые не регламентированы, трудный вопрос. А ведь это реализация права осужденного на защиту, на получение квалифицированной юридической помощи, — говорит Чернова.
Основные проблемы: |
Мнение Натальи Черновой
Устаревшие законы
«Все эти законодательные и нормативные акты сильно устарели. Во-первых, количество кабинетов ограничено. Из-за этого в полной мере не всегда удается пообщаться с подзащитными. Есть и другие проблемы: процедура извещения о месте нахождения осужденного и в целом информация о нем — что с человеком, где он, в каком состоянии?».
Этап
«Этап — это у нас очень долгая процедура, [пока] из одного региона в другой [перевезут], проходит 2–4 недели. Родственники находятся в неведении. Человек выбыл из предыдущего места отбывания наказания, а в новое еще не прибыл. Что по закону? Обязаны просто информировать письменно. По телефону не обязаны пояснять, прибыл ли в данную колонию тот или иной осужденный. Надо реально ехать, „поцеловать" двери, убедиться, что человека там нет, и развернуться».
Технологии
«В нынешнее время технологии далеко шагают вперед, при этом такая старая форма извещения. Поэтому говорить о правах самих осужденных тяжело. Сейчас в «семерке», например, по видеосвязи общаются родственники. Продвижение есть. Можно перечислить деньги через „Сбербанк Онлайн", даже продукты, по-моему, заказать».
Родственники
«Из-за того, что это режимный объект и туда не попасть, к каждому адвоката не направишь. Каким-то образом их извещать? Самое надежное — это только родственников. Родственники сами находятся в определенной зависимости от администрации — боятся сказать что-то лишнее, ведь у них там находятся близкие. И никто не заинтересован в том, чтобы решить эту проблему».
На проблемы этапирования в России 25 апреля 2017 года обратили внимание европейские правозащитники. После того, как Алексей Томов и двое других заключенных из Республики Коми пожаловались на «бесчеловечные условия конвоирования в место отбывания наказания», правительству Российской Федерации Европейский суд по правам человека предложил обсудить проблемы этапирования заключенных. ЕСПЧ, основываясь на жалобах заключенных, может вынести «пилотное постановление» и таким образом настоять на гуманизации этапирования заключенных в России.
2х2,5 метра
Размеры кабинета в колонии ИК-7, который предоставляют адвокатам для общения с клиентами
12 часов
Примерно столько времени адвокат работает с клиентом
1-1,5 часа
Время, после которого в тесном и душном кабинете без окон ощущается нехватка воздуха
Максим Камакин из международной коллегии адвокатов приехал в Карелию в декабре 2016 года. Он побывал в «семерке» и ЛИУ-4 в Надвоицах, встретился с заключенными. Мы пообщались с Максимом по телефону во время его второго визита в Сегежу в начале июня 2017 года.

Осужденные, с которыми работает Камакин, — мусульмане. У них проблема религиозная — заключенные не могут совершать намаз.

Уголовно-исполнительный кодекс разрешает заключенным молиться. Но мусульмане совершают намаз с восходом и заходом солнца, а в Карелии летом из-за белых ночей соблюдать эти правила невозможно. Поэтому молятся по времени намаза в Мекке [город в Саудовской Аравии, центр паломничества для мусульман]. В колонии это время приходится на часы отбоя, а после отбоя молиться не разрешают — право есть, а реализовать его невозможно.
Проблема намаза — наименьшая из всех. Другие истории осужденных, признается Камакин, его шокировали. По его словам, пожалуй, самая бесчеловечная из них — неоказание медицинской помощи:
Тому же самому Магояну сломали челюсть в двух местах, двусторонний перелом. После этого медицинскую помощь не оказали, в результате челюсть так и срослась неправильно. Ему больно жевать. Ясно, если кости срослись неправильно, они не могут работать так, как полагается. Ему требуется незамедлительная медицинская операция, он постоянно обращается за медицинской помощью, эту медицинскую помощь ему никто не оказывает. Он обращается ко мне. Я обращаюсь к начальнику колонии: «Окажите медицинскую помощь». Мои заявления с требованием оказать медицинскую помощь вообще остаются без рассмотрения, как будто их и не было.
Максим Камакин, адвокат международной коллегии
адвокатов (Санкт-Петербург)
В карельских колониях, говорит Камакин, все будто настроено против человека.
1
Поговорить невозможно
Максим Камакин пытался поговорить с начальником медицинской части в сегежской колонии, но не смог.
2
На запросы не отвечают
В колонии это объясняют тем, что у начальника медицинской части нет своей канцелярии и работника, который бы отвечал на запросы.
3
Маленькие кабинеты
Следственный кабинет для встречи с доверителем в ИК-7 очень маленький, без окон, адвокаты работают там по 12 часов.
В Ленинградской области, по словам Камакина, подобные вопросы решить легче. В той же карельской ЛИУ-4 для адвокатов выделили бывшую камеру ШИЗО — просторную, с большим столом и высокими потолками. Но самая важная проблема, говорит Камакин, — это невозможность сообщить о происходящем в стенах колонии.
Я опрашивал многих заключенных. Рассказывают о кошмарных случаях. Но они говорят: «Это, пожалуйста, не записывайте, это никогда не подтвердим. Мы опасаемся за свою жизнь и за свое здоровье». В этом смысле они говорят лишь то, что они готовы отстаивать до конца, понимая свою правоту. Те случаи, которые были не с ними или о которых им известно со слов других, они рассказывают об этом, но говорят: «А вот это мы не подтвердим, потому что мы это собственными глазами не видели, мы это только слышали, и, соответственно, если это выйдет, то мы опасаемся давления». Давления со стороны администрации. Когда речь идет об условиях содержания, тут же вводится какая-то жесткая, неприемлемая цензура.
Максим Камакин, адвокат международной коллегии
адвокатов (Санкт-Петербург)
— Первая реакция была: «Спасибо вам огромное. К нам стали относиться хотя бы как к людям. Нас перестали держать за скотину, которую пинать можно, бить, истязать — и ничего в ответ, знают, что они не будут как-то привлечены».
Изменилось бы что-то в седьмой сегежской колонии, не попади туда Дадин? Вопрос риторический.

Но после того, как истории заключенных прочитали и услышали на российском уровне, когда «семерка» попала под пристальное внимание общественности, пытки закончились. И когда исчезла физическая угроза, заключенные начали жаловаться на условия содержания.
Автор: сергей маркелов
Текст создан в рамках блог-экспедиции Zona #SilaTrekPtz



Другие материалы блог-экспедиции Zona
Made on
Tilda